george_smf (george_smf) wrote,
george_smf
george_smf

Categories:

Двадцать лет спустя

Почему в ночь с 20-го на 21-е меня не было у Белого Дома.

…«Лебединого озера» я не слышал. Уже с середины августа у меня не работал телевизор (советский «Электрон» 1978 года покупки). Ящик стоял на табуретках посреди комнаты, ничего не показывал и ждал мастера. Поэтому я не видел ни «танца маленьких лебедей», ни пресс-конференции с дрожащими руками Янаева, ни репортажа Медведева – вся информация была только из радиоточки. Никаких ассоциаций с «Лебединым озером» и вообще с Чайковским у меня те дни не вызывают.
Первая фраза, которую я записал в дневнике 19 августа – «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!». Психологическое состояние было тяжелейшее. В 1991-м я, как и вся страна, жил прежде всего политикой. И, как и многие, пребывал в убеждении, что залог счастливой жизни – это скинуть иго коммунизма. Надо только сделать это – а там все само собой наладится, и Мастер Гриша придет, рядом сядет, и за холстом откроется заветная дверца, и все безумные образумятся, и все итоги непременно подытожатся, т.д., и т.п.
На «Союзмультфильме» тоже обсуждали случившееся. В ходе разговора заведующая складом Ира Амшарина довольно резко сказала: «А я считаю, что правильно. Может быть, колбаса в магазинах появится». Как-то так. На что я еще резче ответил ей цитатой «И поедем со Жванецким отбывать, чего дадут!». В ответ получил кучу обвинений в том, что «я еще молодой» и «ничего не понимаю». Хотя автору, фразу которого я процитировал, никак нельзя было отказать в наличии жизненного опыта (не менее богатого, чем у Амшариной!).
Но этот разговор меня покоробил. До него я был уверен, что никакой нормальный человек путча не поддерживает. Теперь же пришлось в этом усомниться. Настроение еще пуще ухудшилось.
Остаток дня я провел в квартире своего соседа, у которого работал телевизор и ловились «голоса», и обменивался информацией со снимавшим у нас комнату студентом биофака МГУ. Работал «сарафанным радио». Вся информация поступала от соседей или знакомых – по телефону.

На 20-е число у меня был куплен билет в Киноцентр. На что, уже не помню. Не то кино, не то концерт. Ясно было, что, как говорил Гарри МакКью, «Билли, сеанса не будет!». И все же какая-то сила поволокла меня на Красную Пресню.
Ощущение величия событий, при которых мне доводится присутствовать, начиналось уже на московских улицах. Танки на Пушкинской (не удержался, сходил сначала туда, чтобы убедиться). Стены домов и станций метро, обклеенные подпольными выпусками запрещенных газет (от «Столицы» и «Курантов» до «Мегаполиса» и «Собеседника») и листовками. Совершенно залепленный ими вестибюль «Краснопресненской» (по-моему, их даже не пытались срывать – бесполезно было). В наземном вестибюле «Баррикадной» - дежурные, направляющие людей группами в сторону Белого Дома. И сами эти группы, человек по пять, бегом пересекающие бывшую Кудринскую улицу с полным пренебрежением к правилам дорожного движения, и устремляющиеся вниз, по направлению к набережной…
Убедившись, что сеанса таки не будет (билет на него я долгое время хранил как драгоценнейшую реликвию), я уже не мог удержаться от соблазна пойти туда, где (это уже было ясно) вершится что-то Самое Главное…
Увиденное возле Белого Дома я до сих пор считаю самым величественным зрелищем, которое мне доводилось видеть своими глазами. Я никогда в жизни так не жалел о том, что у меня нет хотя бы 8-миллиметровой камеры (она появилась у меня только к концу года). В жизни больше не приходилось мне созерцать наяву столь «кинематографичной» картинки. Было впечатление, что я нахожусь на съемочной площадке эпопеи уровня «Войны и Мира». Все журналисты снимали эти события репортажно, статичными планами, а мне казалось, что достаточно сымитировать проезд операторской тележки по рельсам – и Бондарчук будет нервно кусать локти от зависти. Мизансцены сами собой складывались восхитительные. Панорама через строящиеся баррикады, через очередь на запись в ополчение, танки майора Евдокимова, доставку продуктов защитникам, агитаторов, раздающих листовки, любопытных, журналистов – и все это под непрерывное радиовещание из «башенки» Белого Дома, где Любимов и Политковский отслеживали новости о продвижении очередных войсковых частей в сторону Москвы, о появлении слухов о местонахождении и самочувствии Горбачева, о зарубежной реакции на московские события, о вестях из Ленинграда и союзных республик, о забастовках горняков, с объявлениями о том, куда доставлять продукты и иную помощь, или с просьбами детям и женщинам покинуть окрестности…
Естественно, встал главный для меня вопрос: где мне быть? По убеждениям я должен был остаться здесь, где решалась общая судьба. С другой стороны, я понимал, что толку от меня не будет никакого – с моими-то физическими данными. Кроме того, у меня не было при себе запаса лекарств, а в тот год я еще только находился на пути к выздоровлению, и не мог обойтись без лекарственной «подпитки» дольше нескольких часов.
Наконец, был еще один аргумент. Может быть, самый важный для меня.
…В начале 1991 года, зимой, я находился на грани увольнения с «Союзмультфильма». Причиной были мои опоздания с обеденного перерыва (я ходил обедать домой, пользуясь близостью работы). Мне было заявлено, что я не выдержал испытательного срока, и подлежу отчислению. Свое отчаяние помню до сих пор. Каким-то чудом начальник АХО Иван Федорович Марченко в последний момент сжалился надо мной и оставил работать. Но с тех пор я страшно опасался опозданий и совершенно не допускал прогулов. Если бы я остался у Белого Дома, на следующее утро (в случае, если был бы жив) я не смог бы выйти на работу, и мне бы оформили прогул. Это было решающим аргументом. Выбирая между Свободой и «Союзмультфильмом», я выбрал второе. Пребывание на студии я не мог принести в жертву даже ради Отечества. Вероятно, я уже тогда смутно чувствовал, что настоящая Родина для меня – это и есть «Союзмультфильм».
А может быть, был в этом и элемент трусости. Даже наверняка.

В ночь с 20-го на 21-е я не спал. Я лежал в своей постели, и меня бил колотун. У меня был натуральный нервный тик, ибо я понимал, что в эту ночь решается судьба моей страны. Когда в тревожной тишине из-за окна доносились выстрелы и автоматные очереди, я, кажется, пытался молиться.
На следующее утро никакой информации о результатах ночи не было. По радио передавали приказы военного коменданта Москвы и расплывчатую информацию о ночных беспорядках. Я бродил по студии в полном неведении и, проходя мимо дверей группы Валентина Караваева, услышал радостный крик: «Я же говорил, что они долго не продержатся!»… Я тут же вспомнил Амшарину, и у меня упало сердце. Я не догадался, кто такие «они».
Сразу же после работы я бросился на Пресню. Там уже торжествовали. Отовсюду стекались толпы народа, ожидая Митинга Победителей. По радио передавали информацию о полете в Форос. Ну, а потом был собственно митинг, на котором народу было в разы больше, чем сутками раньше…

Как сказал Тимофеевский, «Потом был путч и трехминутный рай»… Ну, трехминутный – не трехминутный, а неделю после 21-го я испытывал незабываемое и редкое чувство Гордости. Гордости за страну, за народ. Это были не пустые пафосные слова, в те дни они были наполнены реальными эмоциями. В те дни – и никогда после. Это неповторимое ощущение, когда ты ходишь по городу – и улыбаешься каждому встречному, и испытываешь непреодолимое желание поздравлять всех подряд. Потребность в братании. Просто ходить по Москве в эти дни само по себе было радостью. Мимо разбитых вывесок ЦК и райкомов КПСС, мимо витрин, оформленных как выставки реликвий прошедшего путча. Наблюдать, как народ разносит в клочки постамент памятника Свердлову (осколок этого постамента тоже хранится у меня как память). Читать легальные репринтные перепечатки подпольных выпусков запрещенной прессы. Ощущать на московских улицах дыхание Истории и Свободы.

В течение осени это ощущение сошло на нет, выветрилось. Помню, что декабрьское известие о Беловежских соглашениях воспринималось уже безо всякого подъема, было даже чувство, что «это уже слишком». А с 1992 года я совершенно перестал интересоваться политикой. Как отрезало. Не следил даже за тем, кто какую должность занимает в правительстве, не понимал логики происходящего, перестал задумываться о сути политических событий. Книга была дочитана до конца, и продолжением я не интересовался.

«А дальше хуже было все,
И дальше я не помню».
(с) М.Л.Анчаров
Tags: приключения
Subscribe

  • "Кто так сказал - не помню, но он знал, что говорил!" (с)

    На сайте ПроДетЛит - статья о Б.П. Дёжкине, написанная с использованием фрагментов из моего текста в сборнике, до сих пор никому недоступном. В…

  • Александру Семёнову - 80

    Сегодня исполняется 80 лет человеку, без которого наше детство было бы другим. Более серым, более тусклым, более пасмурным. Александру Ивановичу…

  • "Не в будущем, в этом веке!"

    Сегодняшняя новость – скорее радостная. Хоть и за свой счёт, но удалось-таки приобрести экземпляр двухтомного альманаха «Окуджава, Высоцкий, Галич…».…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments